mondios (mondios) wrote,
mondios
mondios

Category:

Callistus adversus Thomam

Каллист Ангеликуд и его сочинение «Против Фомы Аквинского».
Небольшое вступление и перевод одной главы.
 
Сочинение Фомы Аквинского Сумма против язычников (SCG) была переведена на греч. язык известным дипломатом и интеллектуалом при дворе византийского императора Иоанна Кантакузена Димитрием Кидонисом. Димитрий очень молодым начал со страстью изучать Платона и Демосфена. Рано почувствовав желание выучить латынь, он нашел в Константинополе доминиканского монаха, который в качестве учебного текста дал ему Сумму против язычников Фомы Аквинского. В своей длинной апологии (Ἀπολογία πρὸς τοὺς ὀρθοδόξους) Кидонис рассказывает, что он решился перевести отрывки из этого сочинения, чтобы показать их своим скептически настроенным друзьям, считавшим, что у латинян в принципе не может быть ничего хорошего. В то время, говорит Кидонис, «мы причисляли латинян к варварам». Изучив SCG, Кидонис взялся за Сумму теологии. После этого Кидонис обратился к изучению Августина (перевел несколько небольших сочинений), а также Фульгенция, Ансельма и др. (из всех этих авторов перевел достаточное количество текстов). Димитрий Кидонис, занимаясь переводами, путешествуя по дипломатическим делам на Запад, имея там множество друзей, как никто другой способствовал взаимному знакомству Востока и Запада. Можно сказать, что благодаря переводам Кидониса, византийцы впервые серьезно обратили внимание на то, что на Западе вообще есть какое-то богословие.

Здесь следует добавить, однако, что первым в ряду активных переводчиков с латыни был все-таки не Кидонис, а другой византийский интеллектуал и ученый - Максим Плануд (1260-1310). Его по большей части интересовали классические сочинения (Овидия, Цицерона, Катона - всех их он переводил). Он перевел очень важное сочинение Августина - трактат О Троице, а также Утешение философией Боэция. Кроме того, Плануд первым начал переводить и Фому (отрывки из Суммы теологии). И тем не менее, переводы Плануда не произвели такого шокирующего эффекта, каковой произвели переводы Кидониса. Вероятнее всего, это объясняется тем обстоятельством, что цель Плануда была скорее научная, а цель Кидониса - полемическая. Смысл переводческой деятельности Кидониса как раз состоял в том, чтобы заменить отставшее, по его мнению, византийское богословие на латинское, которое, как он считал, далеко ушло вперед.

Кидонис работал над переводом всего корпуса SCG около года (в период между 1347 и 1354). Сделав перевод, он показал его императору Иоанну Кантакузену, который посчитал текст настолько важным, что тут же повелел сделать копию в императорской канцелярии. По-видимому текст широко читался в интеллектуальных кругах Византии, так как сохранилось множество рукописных копий (Пападопулос перечисляет 36 дошедших до нас рукописей; сам текст перевода пока не издан).

Рецепция западных идей в Византии - отдельная тема. Здесь только упомянем, что появление сочинений Фомы в Византии вызвало разделение богословов на два, как минимум, лагеря: сторонников и противников томистского богословия. И те, и другие оставили сочинения.

А. Сторонники томизма:

1. Димитрий Кидонис (1324-1397/8)
2. Прохор Кидонис (1330-1368/9)
3. Мануил Калека (+1410)
4. Андрей Хрисоверг (+ок.1451)
5. Максим Хрисоверг (15 в.)
6. Виссарион (+1472)
7. Анонимный автор опровержения «Силлогистических глав» св. Марка Эфесского

Б. Противники томизма:

1. Варлаам Калабрийский (1290-1350)
2. св. Нил Кавасила (+1363)
3. Матфей Ангел Панарет (14 в.)
4. Макарий Анкирский (14 в.)
5. Каллист Ангеликуд (кон. 14 в.)
6. Иосиф Вриенний (ок.1350-1431/2)
7. Димитрий Хрисолор (15 в.)
8. св. Марк Эфесский (1392/3-1444)

* Отдельно стоит патриарх Геннадий Схоларий, который принимал некоторые богословские положения Фомы, а некоторые отвергал.

***

Здесь я помещаю перевод отрывка из сочинения Каллиста Ангеликуда «Против Фомы Аквинского». Каллист был знаком с сочинением Фомы в переводе Кидониса. Сам Кидонис, переводя текст, решил дать ему более актуальное, с его точки зрения, полемическое название. На греческом это сочинение фигурирует под названием «Против греков». Не исключено, что под именем «греков», Кидонис имел в виду просто «язычников».  Однако по мнению Пападопулоса, Кидонис считал, что посредством перевода SCG он вносит некоторый вклад в полемику против учения Григория Паламы о различении сущности и энергии в Боге. Поэтому отвечая Фоме, Каллист реагирует и на антипаламитскую коннотацию, сознательно внесенную Кидонисом при переводе.

Надо еще добавить, что ответ Каллиста был издан по единственной дошедшей до нас рукописи Иверского монастыря (337) профессором Афинского университета С. Пападопулосом в 1970 г.

О самом Каллисте известно очень мало. Основные сведения о нем собраны С. Пападопулосом и А. Риго. Поскольку у меня здесь не научная статья, я ограничусь только двумя словами. Пападопулос считал, что Каллист родился около 1328 г., подвизался в селении Меленикон (болг. Мелник), недалеко от Сереза в Македонии, а затем основал недалеко от Меленика, в Росине (болг. Рожан) монастырь в честь Пресвятой Богородицы. Территории эти принадлежали Серрскому княжеству, которым управлял в то время деспот Иоанн Углеша. После смерти Стефана Душана Сербское королевство распалось, но деспот Сереза сумел сохранить единство своего княжества. Более того, он наладил дипломатический контакт с патриархом Филофеем, который в свою очередь посылал к деспоту посольство во главе с митрополитом Феофаном Никейким (1367 г.), благодаря чему Серезское княжество восстановило церковное общение с Константинополем, а несколькими годами позже анафемы были сняты и со всей Сербии. 

Каллист Ангеликуд дважды упоминается в патриарших посланиях патриарха Филофея Коккина: в «Сигиллии» от 1371 г. и «Энталме» также от 1371 г. (дата установлена Риго). Первое послание написано в ответ на несохранившееся письмо самого Каллиста, адресованное патриарху, в котором он, по-видимому, просил благословения на переименование кафизмы, где он подвизался, в монастырь. В ответном послании дается патриаршее благословение на основание мужского монастыря, и говорится, что монастырь этот должен подчиняться не местному митрополиту Меленика, а патриарху, т.е. ему сообщается статус ставропигиального монастыря. Каллист именуется «возлюбленным сыном во Святом Духе нашей мерности». Упоминается, что он построил храм. Во втором послании говорится о духовном руководстве братии, в частности, о том, чтобы монахи исповедовались у него как у игумена монастыря. В письме этом Каллист называется «нашим духовным сыном», а также «духовным, и добродетельным, и исихастом». По мнению Пападопулоса, Каллист умер предположительно в 1368 г.

Роженский монастырь был подворьем Иверского монастыря на Афоне. Этим Пападопулос объясняет наличие рукописи с сочинением Каллиста "Против Фомы" в библиотеке Иверского монастыря. Однако иерусалимская рукопись 238 (Пападопуло-Керамевс, Ἱεροσολυμιτικὴ Βιβλιοθήκη, СПб, 1894, с. 368) упоминает некоего Каллиста Роженского, родом из Трапезунда. Пападопулос предполагает, что возможно речь идет об одном и том же Каллисте, поэтому и Трапезунд может быть местом рождения Каллиста.

С точки зрения А. Риго, версия Пападопулоса об отождествелнии двух Каллистов не выдерживает критики, поэтому теория о трапезундском происхождении Каллиста отпадает. Однако Риго вносит существенные уточнения и дополнения к биографии Каллиста. Во-первых, Риго доказывает, что три Каллиста, упоминаемые в Добротолюбии, суть одно и то же лицо. В Добротолюбии речь идет о Каллисте Катафигиоте, Каллисте Тиликуде и Каллисте Ксанфопуле. Риго доказывает, что все это один и тот же Каллист, а именно: Каллист Ангеликуд, Катафигиот, Меленикиотский. Во-вторых, на основании анализа источников он определяет название монастыря Каллиста. В окресностях Меленика в 13 в. уже было два монастыря, посвященных Божией Матери: Богородицы Спилеотиссы и Богородицы Пантанассы. Но документы еще указывают третий монастырь Богородицы Катафигис, или Катафигион. Однако, поскольку Каллист Ангеликуд называется еще и Катафигиотом, можно сделать вывод, что он основал этот третий монастырь, который находился в горах на юг от Меленика. Таким образом, теория о Рожанском монастыре также отпадает.

***

Изданные сочинения Каллиста представляют собой лишь малую часть основного корпуса его сочинений. Большая их часть остается неизданной. Более-менее полный перечень изданных сочинений Каллиста есть в Аннотированной библиографии по исихазму под ред. А. Г. Дунаева. [В скобках отмечу, что сведения в Аннотированной библиографии очень сбивчивы и ненадежны - надо все тщательно проверять]. В целом, можно говорить, что у Каллиста было три основных сочинения: Исихастское обучение (утеряно или дошло в виде разрозн. слов); Исихастское утешение (30 слов, нек-рые из которых являются обширными соч. из мн. глав, относящихся к аскетической жизни) и Против Фомы Аквинского (наиболее полное опровержение томизма в Византийской литературе).

Сочинения Каллиста разбросаны по нескольким рукописным сборникам, основные из которых следующие (составлено на основе исследования А. Риго):

  1. Vat. gr. 736 - 450 страниц. Наиболее полное собрание аскетических сочинений Каллиста,  объединенных в Слова (всего 30 слов).
  2. Karakallou 72 (1585) - главы О созерцательной жизни.
  3. Arnudel 520 (Британский музей) - коллекция, подобная сборнику Vat. gr. 736.
  4. Barberinus gr. 592 - три слова Каллиста, и фрагмент другого сочинения.
  5. Barberinus gr. 420 - черновая копия сочинений и др. черновые записи с собственными исправлениями автора.
  6. Atheniensis 534 - соч. О безмолвнической жизни
  7. Mosq. Syn. 327 - соч. О безмолвнической жизни
  8. Patmos 690 - соч. О безмолвнической жизни
  9. Iviron 337 (4457) - соч. Против Фомы Аквинского
  10. Iviron 506 (4626) - соч. О том, что рай есть образ внутреннего человека
***

Содержание трактата «Против Фомы»:
  1. [Вводная часть. О противоречиях в сочинении] (1–15).
  2. Περὶ τῆς τοῦ βιβλίου ἐπιγραφῆς (16–20). - О надписании сочинения
  3. Περὶ σοφίας (21–43). - О мудрости
  4. Περὶ προνοίας (44–62). - О Промысле
  5.  Ἔτι περὶ προνοίας (63–96). - Еще о Промысле.
  6. Φυσιολογία μερική (97–99). - Немного о естествознании.
  7. Περὶ κινήσεως (100–142). - О движении.
  8. Περὶ τοῦ ὅτι ἄψυχός ἐστιν ὁ οὐρανός (143–186). - О том, что небо неодушевленно.
  9. Περὶ τοῦ ἐσχάτου τέλους καὶ τῆς κατ’ αὐτὸ ἀεικινησίας (187–210). - О конечной цели и о соответствующем ей вечном движении.
  10. [Περὶ θείας ἁπλότητος καὶ διαφορᾶς οὐσίας καὶ ἐνεργείας] (211–531). - О Божественной простоте и о различении сущности и энергии.
  11. [Περὶ τῆς ἐκπορεύσεως τοῦ Ἁγίου Πνεύματος καὶ τῆς σχέσεως τῶν θείων προσώπων] (532–607). - Об исхождении Святого Духа и об отношениях Божественных Лиц.
  12. APPENDIX [Σύνοψις τῶν εἰρημένων] (608–641). - Краткое изложение сказанного (резюме).

-------------------------------------------


О мудрости
(Из трактата Каллиста Ангеликуда «Против Фомы Аквинского»).

21. Желание двум [различным], хотя и одноименным,  вещам дать одно определение свойственно людям неправедным и решившимся лгать, видимо, по собственной воле: дело в том, что само понятие числа сразу вводит различие, а никак не единство. Хотя Фома, безусловно, об этом знает, однако, имея намерение говорить ложь и вывести логически то, чего не существует, он дает в качестве одной предпосылки сразу две вещи. Вот что он говорит: «стремление к мудрости есть совершеннейшее, высшее, полезнейшее и приятнейшее из всех занятий». Есть ли еще такой человек, даже из греков, кто бы так явно бесчинствовал? О какой мудрости говоришь ты, что она – полезнейшее занятие? Ведь мудрость не одна, но две под одним именем.

22. Божественнейший Павел говорит об этом так: Премудрость же глаголем в совершенных, премудрость же не века сего, ни князей века сего престающих, но глаголем премудрость Божию, в тайне сокровенную, юже предустави Бог прежде век в славу нашу, юже никтоже от князей века сего разуме (1 Кор. 2, 6-8). Стало быть, как ты сам слышишь, есть два вида мудрости: тот, кто любит истину и опирается на нее, как и следует, собираясь сказать что-либо о мудрости, рассудительно использует определение (как святой Павел, который, сказав в только что приведенном отрывке премудрость глаголем, тут же пояснил, какую мудрость он имеет в виду. Также и Богослов Григорий, сказав «Мудрость первая состоит в том, чтобы презирать [иную] мудрость», сразу же дает определение, уточняя, о какой [иной] мудрости он говорит: «которая заключается в одних словах и оборотах речи, в обманчивых и излишних противоположениях» ); тот же, кто находит удовольствие в заблуждении и прилежит лжи, не желает давать определения и не говорит ясно: ведь он естественным образом ненавидит свет и истину и не идет по направлению к истине, чтобы его домыслы не были уличены [в несостоятельности], потому что они сказаны исходя из лжи.

23. «Стремление к мудрости», говорит он [Фома], «есть совершеннейшее, высшее, полезнейшее и приятнейшее из всех занятий». Итак, во-первых, то, что он оставляет предмет своего рассуждения неопределенным, обнаруживает его невежество и невоспитанность, как уже сказано. Во-вторых, я спрошу тебя: о какой мудрости ты говоришь? Если о мудрости века сего и князей века сего престающих, то твое утверждение – это явная ложь: потому что [такая мудрость] не только совсем не полезнее всех других занятий, но она и просто не полезна наряду с другими занятиями. Ведь из того, что сказано, ты и сам понимаешь, что это занятие – из числа тех, которые свойственны князьям века сего престающим.

24. А устремляющиеся к тому, что пребывает вечно, и это [вечное] делающие предметом своего усердия, считают мудрость века сего ненужным бременем и отбрасывают ее далеко от себя, потому что «мудрость первая состоит в том, чтобы презирать  мудрость, которая заключается в одних словах и оборотах речи, в обманчивых и излишних противоположениях», как ты слышал от Богослова. Если же ты говоришь о премирной мудрости, что «стремление к ней есть полезнейшее из всех занятий», то твое утверждение совершенно бессмысленно, да к тому же еще и ложно. Ибо каждому наиболее полезно то, что нужно [ему]; но изучение премирной мудрости полезно не всем: поэтому-то высказывание сделано Фомой не с [должным] рассуждением.

25. Вот что говорит великий Григорий: «Говорить о Боге – великое дело; но гораздо больше – очищать себя для Бога» . Также и великий Василий говорит: «Сперва нужно исправить действия телесные, чтобы совершались согласно со словом Божиим, а потом уже восходить к созерцанию умопостигаемого» . Что дело обстоит именно так, подтверждает и предстоятель Нисской кафедры: говоря по-разному о Боге и о божественном учении, он подчеркивает, что ни в коем случае не подобает неспособным и не очистившимся, а также тем, кто изо всех сил бежит прочь от любви Божией и не удостоился еще причастия божественной благодати, быть многословными в изложении божественных догматов, но [им следует] произносить устами своими только то исповедание, которое передано учителями Церкви.

26. Однако же Фома и латиняне, как, впрочем, и [древние] греки, думают, что таковые слова истины имеют иное происхождение. О святой Василий и божественные Григории! Эти несчастные, по всей видимости, полагают, что Бог не погубил премудрость мудрых и не отверг разум разумных (1 Кор. 1, 19), как предвещали божественные пророчества, но что те слова просто были пустыми угрозами. По этой-то причине Фома, доверяя во всем Аристотелю и иже с ним грекам и следуя им, не только без различия говорит о мудрости, но скорее обе их почитает одним и тем же: ведь он отождествляет мудрость божественную и человеческую и одинаково говорит о премирной и мирской мудрости, когда пишет, что «стремление к мудрости есть совершеннейшее, высшее, полезнейшее и приятнейшее из всех занятий». И далее: «Насколько человек прилежит упражнению в мудрости, настолько он становится уже обладателем некоторой части истинного блаженства». И снова: «стремление к мудрости более всего связывает человека любовью с Богом». Кто из греков, которые, согласно Павлу, премудрости ищут (1 Кор. 1, 22), сказал или написал бы такое о мудрости, чтобы доказать [как это делает Фома], что премирная [мудрость] есть одна и та же [c мирской мудростью]? А он еще, явным образом обнажая свое злое намерение, присовокупляет к этому, что «аподиктическая истина согласуется с христианской верой».

27. Вот так он безумствует и говорит несуразности в своих доказательствах; при этом же он еще явно противоречит истине и святым, а грекам и Аристотелю следует со всем усердием. Поэтому-то, следуя тем, кто имеет превратные мнения, он и сам лжет; лжет же он и в том, что стоит на позициях греков и очевидным образом принимает их идеи, хотя сам вначале объявил, что собирается говорить против греков. Послушайте, прошу вас, какое бесчувствие и какая глупость содержится в словах человека ученого, который решился философствовать и думает, что верит Христу, Который есть Сама Истина: «Стремление к мудрости есть совершеннейшее, высшее, полезнейшее и приятнейшее из всех занятий».

28. Все у него неопределенно. Он не объясняет не только то, какую он имеет в виду мудрость, но и то, кому она полезна. А ведь если, как он сам говорит, эта мудрость есть самое совершенное из всех занятий, то ясно, что и полезна она не сама по себе и не всем, но только совершенным, как сказал святой Павел: Премудрость глаголем не саму по себе, но в совершенных (1 Кор. 2, 6). Совершенным же свойственна твердая пища, которая, согласно Богослову, «не полезна для слабых и требующих молока» . Значит, и здесь лжет Фома, говоря, будто мудрость, предназначенная для совершенных, полезна всегда [и для всех].

29. И ведь от Фомы не укрылись вышеприведенные слова апостолов и учителей, однако их слова его не убеждают: по этой причине все то, что он говорит  в отношении Церкви и прославленных богоносцев, является извращенным и ошибочным; что же касается Аристотеля и мысливших в его духе греков, то он согласен с ними и единодушен с их ересью. «Насколько человек прилежит упражнению в мудрости, настолько он становится уже обладателем некоторой части истинного блаженства». Видите греческое мудрование, которое не просто бесстыдно произносится вслух, но и запечатлено в письменном виде тем [человеком], который обещал писать против греков?

30. И если ты полагаешь, что та мудрость, о которой ты говоришь, имеет таковую силу, так что чем больше ею обладаешь, тем более становишься блаженным и святым, то совершенно ясно [следует из твоих слов], что все множество добродетелей пропадает понапрасну, и тщетно написаны наставления о делании заповедей Христовых, с усердием составленные духоносными [Отцами], которые отбрасывали далеко прочь греческую мудрость как суетную, и презренную, и совершенно несоизмеримую с добродетелью и истиной.

31. Ведь и Великий Василий говорит, что человеческая мудрость и разум напрасно превозносятся и что они возводят на обманчивую высоту. Также и Златоуст [говорит]: «Внешняя мудрость, подобно презренной служанке, не была допущена войти внутрь и заглянуть в тайны Владыки». И еще: «Внешняя мудрость не только не научила нас божественным таинствам, но мешала и препятствовала». Так они [Отцы] высказываются о греческой мудрости. Что же касается мудрости божественной и премирной, то они учат, что ее никоим образом невозможно достичь без законного, посредством Христовых заповедей, очищения, а также пребывания в душе святого и животворного и боготворящего Духа. Ибо Он, то есть Утешитель, направляет и наставляет чистых [сердцем] ко всякой истине и приготовляет их к видению Бога. Потому что блажени, – говорит Он, – чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф. 5, 8).

32. Они-то и есть, таким образом, причастники премирной мудрости в Духе Святом, сверхсущностно направляющем к истине, и созерцающие божественные [предметы] и Самого Бога. Однако Фома, не будучи в состоянии даже и во сне приобщиться к таковой мудрости, – ибо он недоверчив к ней, – настолько от нее отстоит, насколько небо отстоит от земли; желая же обладать греческой мудростью, он, поскольку целиком сам обладаем ею и, откровенно сказать, не находит выше нее ничего в Церкви Божией, безрассудно подражает ворам. И как они, будучи дружественны тьме, любят облекаться во тьму, чтобы под ее покровом тайно и безбоязненно обижать прохожих, так и он, безумный, желая у тех, кто идет по самому простому пути, украсть веру, [т.е. их] священную одежду, вступает в [область] лжи, как во тьму: ведь, притворно говоря о мудрости, он имеет в виду греческую мудрость, хотя и говорит это неявно, и прикидывается, что якобы позабыл и умалчивает [об этом], так что, сказав многое о мудрости, он, тем не менее, уклоняется пояснить, о какой именно мудрости он говорит.

33. Затем он уже открыто извергает свой яд порока и ереси, и, начав с незаметного, старается до конца довести то, что таким образом замыслил с самого начала. «Аподиктическая истина, – говорит он, – согласна с христианской верой». И еще: «Невозможно, чтобы истина веры противоречила естественно познаваемым принципам». И еще: «То, что верой познано из божественного откровения, не может противоречить естественному познанию». Еще [он говорит]: «Ни одному человеку Бог не влагает такие представления и такую веру, которые бы противоречили естественному познанию». Высказываясь таким вот образом, [человек этот], убежденный, что пишет против греков, доказывает, будто естественное соответствует сверхъестественному, и отгоняет от [своих] слушателей всякое [понятие] о нетварной реальности. «Насколько человек прилежит упражнению в мудрости, настолько он становится уже обладателем некоторой части истинного блаженства». И еще: «Стремление к мудрости более всего связывает человека любовью с Богом».

34. Ох, в какое безбожие впадает этот несчастный! Безумнейший, если мудрецам свойственны блаженство и высшая любовь к Богу, то Аристотель и Платон и другие греческие мудрецы более блаженны и посредством любви – увы этому безумию! – более соединены с Богом, нежели ученики Спасителя Петр и Павел, а также и все прочие апостолы Христовы. Так что пусть возрадуются греческие дети, потому что посредством мудрости, которую, как говорит Павел, Бог обратил в безумие (1 Кор. 1, 20), они наследуют Царство Божие. И еще более нелепо [в его глазах должно выглядеть то], что наш единственный Учитель говорит о блаженных здесь на земле, указывая нам на некоторых из них: на нищих духом, на плачущих, на кротких, на алчущих и жаждущих правды, на милостивых, на чистых сердцем, на миротворцев, и на других, кого он там перечисляет (Мф. 5, 3-10). Мудрость же Он здесь вообще не упомянул. Более того, Он  благодарит Бога Отца за то, что Тот утаил таинства веры от мудрых и разумных и открыл эти таинства младенцам (Лк. 10, 21). И тех, кто желает наследовать Царство Небесное, Он учит обратиться и стать как дети (Мф. 18, 3). И безумное мира, – говорит Павел, – избрал Бог, да посрамит премудрых (1 Кор. 1, 27).

35. Итак, разве не вопреки словам Христа и христоносного Павла мыслит и пишет этот явный богопротивник Фома? Ведь все то, что Христос и Павел – не в премудрости слова вышедший на проповедь веры, чтобы не упразднить креста Христова (1 Кор. 1, 7) – всеми силами ниспровергают, он безумно пытается соединить и посредством силлогизмов бесстыдно упраздняет таинство домостроительства воплощения [Сына Божия]. И правда, если к этому [упразднению Креста] ведет даже одно только иудейское обрезание, хотя оно и было дано Богом, то насколько более, думаешь ты, – ведет к этому мудрость князей века сего преходящих (1 Кор. 2, 6), которую Бог пообещал погубить (1 Кор. 1, 19)? Вот и великий Павел проповедует, что Бог ее сделал безумной (1 Кор. 1, 20) и, по словам богоносных [Отцов], отверг ее как неразумную и бесчестную служанку.   Эту премудрость [следует назвать] не только погубленной и превращенной в безумие – и это Самим Богом, – не только бесчестной служанкой и не только преходящей, но и злостной похитительницей истины, как и Павел, опять-таки, говорит Колоссянам: Смотрите, как бы кто не увлек вас пустой мудростью и обольщением (Кол. 2, 8). Ибо нет такого вора, который не был бы и обманщиком: значит, этой внешней мудрости – обезумевшей, погубленной, бесчестной, преходящей и отвергнутой, подобно служанке, – свойственно, совершив воровство, еще и обманывать.

36. Поэтому-то и Иаков, Брат Господень, называет земную мудрость душевной и бесовской (Иак. 3, 15), не останавливаясь ни перед каким, даже чрезмерным, порицанием. Ибо что может быть хуже эпитета «бесовский»? Она же [мудрость], будучи бесовской, злостно завладела и Фомой, и [теперь] понуждает его высказывать многие еретические греческие [суждения], которые в свою очередь в его устах [выглядят] убогими и смешными. Убогими [они выглядят], потому что он говорит вещи, несоответствующие словам Христа и христоносных [мужей]; смешными же, потому что, желая быть христианином и [в то же время] безумно цепляясь за греческую премудрость, он все время пытается смешивать то, что не может быть смешано, и без страха доказывает то, что чуждо общему хору святых. Так что если кто внимательно прочтет все, им написанное, о мудрости и других вещах, о которых я в ближайшее время напомню, а затем обратится к тому, что говорит Христос с апостолами и богоносными [мужами], то обнаружит, что между тем и другим есть серьезные противоречия.

37. И если бы он не любил неведение или ложь, состоящую в том, что он прославляет якобы слова Христа и святых, то он так явно не отступал бы от них, впадая в противоречия. И точно также, если бы он не был верен тому, что сочинили греки, он никогда не стал бы во всех своих сочинениях и, особенно, когда речь идет о богословии, использовать Аристотеля как своего руководителя и свидетеля. Вот и Господь наш изрек Свои заповеди, потому что они делают нас совершенными – [совершенными] настолько, что чудесным и непознаваемым образом соединяют нас с Богом, с Отцом и Сыном, истинно в Духе. Так, [Господь] говорит: Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, возлюблен будет Отцом Моим (Ин. 14, 21). И Я и Отец приидем и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23).

38. Сей же нечестивый, попирая божественные глаголы и следуя грекам и Аристотелю, говорит: «Насколько человек прилежит упражнению в мудрости, настолько он становится уже обладателем некоторой части истинного блаженства». Итак, с кем он здесь явно соглашается и кому противостоит, пусть об этом судят добросовестные слушатели; я же скажу, что насколько верные Богу люди предписывали следовать учению Христа, а учение Аристотеля и греков предавать анафеме, настолько же сей гнусный [человек] постарался явиться противником учения Христова и восхвалить учение Аристотеля и греков.

39. Настолько он обезумел и лишился подобающего образа мыслей, пропитавшись аристотелевыми дурными идеями, что дернул написать: «Философ в 20-ой книге Этики говорит, что о тех, кто любит разум, Бог печется в высшей степени, как о Своих друзьях». Чьи еще уста злостно изрекали такую несправедливость, направленную против высоты истины учения Христова? Чье сердце, научившись таким образом, изрекло слова лукавые, слова греческого сборища, почитавшего бесов и думавшего, что после Бога они [бесы] тоже боги? И в самом деле, если Бог настолько печется о тех, кто любит разум, вполне ясно, что вместе с греками и бесы – лучшие друзья Бога.

40. Ибо кто одержим самолюбием и кто посредством любви, которую вследствие этого [самолюбия] он имеет к своему уму, привязался к своим идеям, тот естественным образом удалился от любви к Богу. И если бы он не любил своего разума, он очень скоро сделал бы его рабом Бога; но самолюбие далеко отгоняет желание исполнить это и покориться. По этой причине такие люди стали врагами добра и истины, возлюбив разум и подчинившись своим мыслям. Что же касается греков, то по своему самолюбию и любви к разуму, то есть к тому, чтобы мыслить по-своему, они ввергли себя  в тысячи зол.

41. Скажи же мне, почему Бог не печется как о Своих друзьях о тех, кто любит Христа и Его заповеди, но печется о тех, кто любит разум? Кто из святых научил тебя этому? Из какого [места] Священного Писания ты почерпнул таковые [идеи]? Но увы столь ужасному своенравию! Восприняв и это из аристотелевского пустословия о природе, ты нечестиво переносишь это на божественные [предметы]. Ведь, хотя это и не подобает, но умом называется и дьявол и великий ум ассирийский (Ис. 10, 12). Ведь если «о тех, кто любит разум, Бог печется в высшей степени, как о Своих друзьях», то из этого следует, что и о тех, кто любит дьявола, Бог печется так же и настолько же. Стало быть еще нет порицания бесовским жертвоприношениям, совершаемым из любви к бесам!

42. Если же сказать, что из всего, имеющего любовь к своему разуму, самолюбие есть самое сильное, то и бесы, как я говорил раньше, оказались бы друзьями Бога. Ведь нет никого, кто был бы более самолюбивым и гордым, чем бесы и вместе с ними греки, страдающие непослушанием Священному Писанию и по необходимости питающие страсть и любовь к своим мыслям и разуму.

43. Так в действительности и Фома, этот несчастный, без необходимости презрев учение истинного Бога Слова и Его учеников и последовав своему разуму, стал самолюбивым и своенравным, и привязался к подобным ему бесам и друзьям бесов грекам. Поэтому-то он, как и греки, под влиянием бесов страшно повредившись умом, будучи по нраву их другом, пишет, говорит и доказывает теперь все то, что никогда бы не пришло на ум христианину. Он, безумец, посредством болтовни и искусства софистики – чтобы не сказать спорливости – думает превзойти божественное попечение и любовь. Но пусть услышит этот суетный [человек], что не тот, кто любит разум, скорее сподобится попечения у Бога, но, как говорит святой Павел: Аще кто не любит Господа нашего Иисуса Христа, да будет анафема (1 Кор. 16, 22).

***

Примечание: Библиографию не печатаю. Она будет, когда дело дойдет до печатного издания перевода.
Копирайт перевода: монах Диодор (Ларионов)
Tags: Византия, Каллист Ангелликуд, богословие, философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments