mondios (mondios) wrote,
mondios
mondios

Category:

«Дело» Прохора Кидониса (1-5)

Интересные детали по «делу» Прохора Кидониса (1368 г.).

1. Общие наблюдения.

Об этих подробностях хочется написать, поскольку на русском языке я встречал описание этого процесса только у В. Бибихина («Краткие сведения о жизни и мысли св. Григория Паламы», в книге: Григорий Палама. Триады в защиту священно-безмолвствующих. Москва, 1993) и М. Поляковской (глава «Дело Прохора Кидониса» в статье: «Димитрий Кидонис: патриот или предатель?» // Портреты византийских интеллектуалов. Санкт-Петербург, 1998). К сожалению, и Бибихин и Поляковская пишут настолько пристрастно, что в их передаче полностью искажается картина того, как в действительностиобстояло дело. В их изложении все было так, будто бы невежественные и глуповатые иерархи (нельзя не заметить здесь русской интеллигентской неприязни ко всякого рода «начальствующим») осудили глубокого и талантливого богослова (в представлении Бибихина) и мыслителя (в представлении Поляковской), совершенно не поняв его мысли и даже не попытавшись в нее вникнуть: тогда как образованный Прохор обращался к аристотелевым силлогизмам, Филофей и архиереи, ничего в них не понимая, приводили лишь цитаты (чуть ли невпопад), попирая всякую свободу и не терпя никакого инакомыслия... Не имея никакого интереса к глубине мысли Прохора, архиереи быстренько сфабриковали «дело» и с чистой совестью перешли к обсуждению канонизации, к совершенно «постороннему» вопросу о чудесах и славных деяниях их любимого Григория Паламы... По словам Поляковской, «будучи далек от политических дел (а паламизм был знаменем политической борьбы и идейно-политическим кредо правящих сил), Прохор не предполагал, что решения собора предрешены». Патриарх неодобрительно относился к латинским штудиям премьер-министра (брата Прохора) и ждал только случая свести счеты (Поляковская)... Осуждение было настолько жестоким, несправедливым и бесчеловечным, как представляет дело Поляковская, что несчастный Прохор был окончательно травмирован, а через некоторое время умер... Если Поляковская судит еще с гуманистической точки зрения, то «богословствующий» Бибихин, видимо, относит все это к недостаткам самого «паламитского» богословия, которое, как он считает, в своей неопределенности и противоречивости не могло конкурировать с «чистой» томистской мыслью антипаламитов (в частности, Прохора).

«Версия» Бибихина:

Чтобы не быть голословным, процитирую все-таки текст В. Бибихина: «Очень жесткого и подготовленного критика учение об энергиях (уже после кончины св. Григория) встретило в лице афонского иеромонаха Прохора Кидониса, знатока западного богословия и переводчика Фомы Аквинского на греческий язык. Патриарх Филофей и его епископы были просто не в состоянии следить за ходом его мысли, когда он один выступил против всех на Соборе 1368; для них было привычным доказательство «от Божественного Писания» путем «приведения слов святых», а Кидонис пользовался «своими рассуждениями и доказательствами и аристотелевскими [т. е., по-видимому, томистскими] силлогизмами». Соборным отцам казалось, что Кидонис постоянно противоречит себе, «хамелеонски меняя облик» [PG 696А], но Филофей волей-неволей должен был ввести в соборный Томос большие отрывки его рассуждений уже из-за невозможности изложить их своими словами, и сквозь обрывочную передачу хорошо угадывается последовательный ход мысли византийского томиста. Прежде всего, Кидонис считал невероятным, что в евангельских словах «Господи, покажи нам Отца, и довольно для нас» (Ин 14, 8) выражается желание видеть не Бога как Он есть, а только Его энергии. Даже когда мы познаем хотя бы только божественные добро, истину, красоту, утверждал Кидонис, мы видим всего Бога в Его сущности, хотя не полностью. Добро и т. д. — не «состояния» Бога, Бог не «проявляется» добром, не переходит от возможности быть добрым к действительной и действенной доброте: и истина, и добро, и красота есть Он Сам в Своей вечно действенной сущности. Неужели всепроникающего Духа Божия недостаточно, спрашивал Кидонис, для сотворения сущего и требуются еще дополнительно более низкие энергии? Фаворский свет, продолжал он, не был прямым Божеством; по всемогуществу Бога этот свет мог быть и бесконечно более ярким, и, значит, между видом, который предстал апостолам на Фаворе, и истиной Бога оставалось несоизмеримое различие. Кроме того, где произошло Преображение? В Кесарии Филипповой. Когда? По прошествии примерно шести дней после другого евангельского события. Каким был свет? Как бы белым. Назвав Фаворский свет непосредственным явлением Самого Бога, мы навяжем Его непостижимой и немыслимой Истине эти пространственные, временные и материальные определения. Наконец, свет Преображения Господня — не единственное богоявление, и, приписывая ему нетварность, т. е. божественность, Палама в конечном счете должен будет ввести множество ограниченных в пространстве и времени божеств. Фаворский свет, по Кидонису, был каким-то образом вместе и нетварный и тварный, как в Христе, от Которого он исходил, соединялись нетварная и тварная природы. Соборным отцам показалось тут, что они уличили Кидониса в грубом противоречии [Там же 710 АB]: с одной стороны, он говорит, что всякое постижение добра, истины, красоты и т. д. есть постижение Самого Бога в Его сущности, а с другой — что даже свет Преображения не есть в собственном смысле Божество; это было запротоколировано как вопиющее самоопровержение антипаламита. Однако как раз здесь была суть мысли Кидониса; истина, добро и другие энергии и силы Бога есть Сам Бог в Его действенной сущности и воспринимается тоже его сущность; но, поскольку она воспринимается, она делается соразмерной воспринимающим, т. е. тоже как бы тварной. Обоженные становятся богами, но тварными. Поэтому вполне допустимо говорить (Кидонис явно имел здесь в виду раннего Паламу), что существуют «нижние и высшие божества и обожения», если только помнить, что эти различия имеют место в тварном божестве боготворимых людей, а не в самой Божией природе [Там же 700 CD; 707 D]. Разделяя в Самом Боге сущность и энергию, Палама приписал Ему различение, которое началось лишь после Творения и коренится не в Божием, а в тварном порядке. Как было при диспуте Паламы с Никифором Григорой, спор между соборными отцами и Прохором Кидонисом фактически не состоялся. Готовясь к канонизации, Собор приступил к разбору документов, свидетельствующих о подвигах св. Григория и о произведенных им при жизни и после смерти чудесных исцелениях. Кидонис на это последнее заседание «мошенников и поваров», как он назвал Филофея и его епископов [Там же 713 C], не пришел».

В виду того, что такое изложение крайне превратно истолковывает те события и даже сам процесс собора, как впрочем и богословские частности обсуждения, хочется отметить несколько небезынтересных моментов. Излагаю почти исключительно по тексту Томоса 1368 г.


2. Предыстория «дела Прохора».

«Дело» Прохора с самого начала было связано с двумя темами: вопрос о почитании Григория Паламы и вопрос о рецепции Томоса 1351 г.

а) Надо отметить, что вопрос о канонизации Паламы волновал еще патриарха Каллиста, который, как известно, посылал комиссии для выяснения обстоятельств его кончины и для собирания свидетельств о его чудесах. При нем, однако, Палама еще не был канонизирован. В 1364 г. патриархом снова стал Филофей. Примерно тогда же игумен Лавры святого Афанасия Иаков послал патриарху письмо с вопросом, можно ли совершать богослужебное празднование Григорию Паламе как святому (поскольку он слышал, что в монастыре Акаталипту, где жил Филофей до патриаршества, совершалось богослужебное празднование в честь Григория). Патриарх ответил игумену письмом, в котором подтвердил эту информацию и благословил местное (в Афонской Лавре) почитание святого Григория Паламы. Однако, как становится известно из Томоса, Прохор — также насельник Лавры — не признавал этого почитания, высказываясь в том смысле, что игумен Лавры и братия нарушают принятые в Церкви каноны. Этот момент следует запомнить, чтобы затем правильно оценить точку зрения Бибихина на проблему уместности обсуждения вопроса о канонизации Паламы на синодальном заседании.

б) Далее между Прохором и игуменом Иаковом (а также другими монахами, которые, видимо, было хорошо образованны) произошли догматические разногласия (об Иакове в Томосе говорится: «муж, превосходящий всех силою слова и духа, мудрый в божественном и человеческом знании»). В Томосе говорится, что разногласия произошли на почве отношения к осуждению Варлаама и Акиндина: по всей видимости, монахи только слышали об этом осуждении (имеется в виду новое осуждение 1351 г.), но точных сведений не имели. Тогда игумен, видя смущение братии, послал к патриарху монаха Иосифа с письмом, в котором изложил суть дела. Через некоторое время игумен и иеромонахи Обители отправили патриарху официальное Обращение (с иеромонахом Малахией и монахом Иовом). В ответ на это патриарх послал «соборно написанные главы против Варлаама и Акиндина» (т.е. список Томоса 1351 г.) для утверждения сомневающихся и исправления немощных. Когда этот список дали Прохору, то он тоже подписал его. Тем не менее, после подписания он продолжил свою критику в адрес Паламы и собора 1351 г. Вскоре обнаружились и его сочинения; также у него были найдены тексты «оных еретиков». Узнав об этом, монахи отложились от церковного общения с Прохором, написав об этом письмо патриарху. Прохор также отправил патриарху письмо, в котором писал, что все, что о нем говорят, есть клевета и несправедливость и что правду о его вере можно узнать из сочинений, которые он и прилагает. Как пишет Филофей, «я не успел прочитать его сочинения, поскольку сначала был занят, а потом подоспел в Константинополь и сам Прохор».


3. События, предшествовавшие заседанию Синода.

Когда Прохор в конце зимы — начале весны 1368 г. прибыл в Константинополь, он сразу же встретился с Патриархом (на встрече присутствовал митрополит Эфесский Феодорит). На первой встрече на вопрос патриарха, какое он имеет мнение о Томосе 1351 г., Прохор сказал, что имеет сомнения по поводу осуждения Варлаама и Акиндина, но тем не менее следует Христовой Церкви и во всем с ней согласен (напомню, что в Лавре он подписал Томос 1351 г., осуждавший Варлаама и Акиндина). Патриарх предложил ему изучить Томос 1351 г. и проанализировать собранные там святоотеческие цитаты (я думаю, что прежде в Лавру были посланы только анафематизмы, а тут уже патриарх дал Прохору полный текст Томоса, хотя может, я и ошибаюсь). Если же у него возникнут недоумения, то патриарх был готов помочь и разъяснить недоумения («это, пишет Филофей, я говорил, поскольку еще не читал его сочинений» PG 151, 697BC).

Пока Прохор «изучал» Томос, патриарх ознакомился с его сочинениями и... пришел в ужас: эти сочинения, с его точки зрения, оказались «исполненными всякого нечестия и порождениями диавола». И вот тут-то мы сталкиваемся с важным моментом, объясняющим длинные цитаты из сочинений Прохора, которые, как неверно пишет Бибихин, якобы зачитывались целыми кусками на заседании Синода, а архиереи-де молчали и не могли возразить, говоря какие-то невнятности и цитируя отрывки из Отцов. На самом деле ничего подобного вообще НЕ БЫЛО. Цитаты из сочинения Прохора Филофей приводит в том месте, где он пишет именно о том времени, когда Прохор изучал Томос 1351 г., а у патриарха выдалось время на чтение его сочинений. И вот тут-то патриарх и цитирует большие отрывки из сочинения Прохора, имея целью не опровергать их в своем изложении (так как Томос, написанный им, преследовал цель изложить ход событий и суть вопроса), а лишь передать их содержание. Не зная до того момента, о чем учит Прохор, патриарх думал, что его, возможно, оклеветали; прочитав же сочинения, он убедился, что Прохор принципиально не согласен с Томосом 1351 г. Таким образом, Филофей цитирует Прохора только для того, чтобы подтвердить сам факт практического непризнания Прохором Томоса 1351 г. (т.е. чтобы не быть голословным в своем выводе о нечестивом содержании его сочинений), и этот факт становится очевидным из самого текста. Кроме того, важно отметить, что Филофей опять-таки не просто цитирует текст (как это преподносит Бибихин), а проводит его четкий и трезвый, хотя и краткий, анализ (все это занимает несколько колонок PG: 698A-702D).

После этого патриарх снова призвал Прохора и сказал ему, что он прочел некоторые части его сочинений и убедился, что они переполнены нечестием: что он явно пишет о том, что свет преображения — тварен, вступая в противоречие с Отцами Церкви, учившими о том, что этот свет нетварный и является сиянием божества и т.п. На эти слова патриарха Прохор сказал, что он совсем не против и что он-де просто плохо знает эти тексты Отцов, где они называют этот свет нетварным. Тут уж Филофей усомнился в искренности Прохора [и это, к слову сказать, вполне понятно: как Прохор, ученый монах, мог не знать тексты Святых Отцов?] и — видимо уже довольно резко — сказал Прохору, что он либо зная это, притворяется незнающим, либо если действительно не знает, то не знает по собственной воле (703А). После этого патриарх сказал, что если Прохор уверяет, что «он не против», то должен подписать Томос, «как и мы подписали» и написать опровержение своих сочинений («ибо слово опровергается словом, а текст — текстом»). Прохор, однако, заявил, что не может опровергать, так как написал то, что думал и что в написанном он говорит то же, что говорит и Церковь. «Тогда, — пишет Филофей, — я поручил ему подробнее изучить учение Церкви и дал Деяния 6-го Вселенского собора, беседу Максима с Пирром и догматическую книгу Иоанна Дамаскина». Моя цель, поясняет Филофей, заключалась в том, чтобы он, ознакомившись с сочинениями святых, успокоился в душе и сознательно принял изложенную в этих книгах веру. Прохор же, с печалью констатирует Филофей, только делал вид, что согласен, а в иных местах ходил и говорил: «Зачем мне патриарх дал эти книги, как будто я их сроду не видел? Я их все читал... А патриарх, не желая разрешать мои апории, изложенные в моих сочинениях, дает мне читать книги святых!» Патриарх пишет, что Прохор говорил много подобного и дерзкого и что патриарх (видимо, ради мира) делал вид, что не знает об этом.

В этот период Прохор написал на Афон «Питтакион» (вид дипломатической записки), в котором дерзко изложил свое несогласие с учением Паламы. Прочитав это послание, игумен Лавры, все исихасты и священнослужители ужаснулись и, в присутствии епископа Иерисского, анафематствовали Прохора как нечестивого и неисправимого еретика. После этого они послали к патриарху депутацию, во главе с иеромонахом Иосифом, и просили патриарха подтвердить анафему на Прохора. Интересна реакция Филофея: «Они, — пишет он, — сделали это не по собственному почину, а следуя Христовой Церкви, выразившей свое учение в постановлении собора 1351 г.» Тогда-то и я, продолжает Филофей, приняв делегацию и увидев своими глазами посланный Прохором «Питтакион», вынужден был вынести обсуждение этого вопроса на суд священного и великого Синода, поскольку как пишет Филофей, члены Синода до того времени не знали о злочестии Прохора. Здесь следует отметить, что до этого момента никакого «соборного обсуждения» по делу Прохора даже не намечалось, поскольку его дело относилось к уже рассмотренному Церковью вопросу. Филофей пишет, что он ничего не говорил членам Синода о «деле Прохора» и даже, как кажется, скрывал от них этот факт, ожидая покаяния Прохора. [И это еще одно подтверждение доброй отеческой позиции Филофея, которую он проявлял постоянно в этом деле, совершенно не понятой Бибихиным]. Но поскольку всплыло послание Прохора на Афон, «скрыть» от членов Синода уже ничего было невозможно, и Филофей волей-неволей должен был начать действовать более решительно.


4. Процесс.

И вот собрались архиереи: митрополиты и епископы Кесарии, Кизика, Халкидона, Визии, Врисея, Эфеса, Ираклии; также архимандриты и игумены из «царицы городов» (Константинополя), также высокочтимый игумен Студийский иеромонах кир Макарий и многие другие. Патриарх пишет, что когда Прохор явился, он «принял его кротко» и попросил засвидетельствовать, что тот чтит все, что Церковь чтит и мыслит согласно с Ней и анафематствовать свои сочинения. Прохор сначала заявил, что его оклеветали, а потом потребовал вынести на середину свои сочинения, чтобы решить его апории. Филофей позволил вынести сочинения, из которого были зачитаны некоторые части, после чего Прохор стал упорно требовать разрешения его апорий.

Бибихин пишет: «Патриарх Филофей и его епископы были просто не в состоянии следить за ходом его мысли, когда он один выступил против всех на Соборе 1368... Соборным отцам казалось, что Кидонис постоянно противоречит себе, «хамелеонски меняя облик» (PG 151, 696 А), но Филофей волей-неволей должен был ввести в соборный Томос большие отрывки его рассуждений уже из-за невозможности изложить их своими словами...» — Однако ничего подобного, как я уже сказал, на заседании НЕ БЫЛО, и Бибихин просто выдумал этот эпизод. В Патрологии (PG 151) описание заседания начинается с 704D, тогда как Бибихин описывает эпизод, находящийся на с. 696A (т.е. момент, когда Прохор только прибыл в Константинополь и Филофей читал его сочинения, которые он там и цитирует). На самом же деле обсуждение было, и вот какими подробностями оно сопровождалось.

Сперва на требование Прохора о «разборе апорий» Патриарх Филофей ответил, что требование Прохора о разборе его сочинений было незаконным: «это он делал (требовал разобрать апории), пишет патриарх, по примеру его учителя Варлаама, который точно также требовал на соборе решения его философских апорий. Но тот собор возразил Варлааму на его требование, сославшись на священные каноны, которыми ни в коем случае не позволяется рассуждать о принятых догматах и защищаться в споре о них. Ибо такое [право] дано только архиереям». По этой причине, пишет патриарх, и я сказал Прохору, что до тех пор, пока он противится принятым Церковью догматам и противоречит им, он не может рассчитывать на защиту собственного мнения и на разбор его апорий. «Ибо как мы приведем ему разрешение апорий, если он не чтит святых учителей Церкви, а наоборот противится им? Но когда он испросит прощение и анафематствует свои сочинения и свое злочестивое мнение и станет во всем послушным Церкви, приходя как ученик, тогда если будет иметь какое-либо затруднение, мы с готовностью на все ответим».

Прохор не соглашался с этим и требовал разрешения затруднений. Филофей пошел на уступку и рассмотрел некоторые мнения Прохора. Этот весьма интересный диалог между Филофеем и Прохором показывает, насколько глубоким и богословским умом обладал патриарх. Каким образом Бибихин мог не заметить этого диалога (он о нем даже не упоминает), в котором ведущую роль играет Филофей, — не понятно. Филофей последовательно и довольно подробно рассмотрел основные заблуждения Прохора. Сначала обсуждению подверглись два вопроса: 1) о природе Фаворского света (705D-707D) [в данном месте, помимо опровержения мнения Прохора о двойной природе Фаворского света, Филофей дает объяснение одного изречения Августина, что показывает его знакомство даже с этим Отцом Западной Церкви, которого Филофей называет не иначе как «божественный Августин»], 2) отрицание Прохором различения сущности и энергии и нечестивое истолкование им «исхождений» Дионисия как тварных (707D). В этом месте, как рассказывает Филофей, одно наименование заглавий его сочинения повергло всех членов Собора в шок, «но я и Синод, следуя обычаю Церкви и стараясь поступить с Прохором человеколюбиво, дали ему возможность защитить свое мнение и разрешили зачитать все это». После были зачитаны «Обращения» святогорцев к патриарху и Синоду (по-видимому, содержавшие опровержения мнений Прохора), а затем собственный «Питтакион» Прохора (708А-709А), в котором он утверждает, что был оклеветан святогорцами и что на самом деле и император и патриарх отнеслись к нему благосклонно и с пониманием. Более того, выяснилось, что в «Питтакионе» Прохор писал, будто патриарх и император поручили ему рассмотреть это дело и защитить православие! Также он упомянул, что некий «собор» (по-видимому он имел в виду его осуждение собором святогорцев во главе с епископом Иерисским) обвинил его в неописуемых ересях, что «исповедание веры», которого потребовали от его брата (Димитрия), он принес, и что на самом деле ереси содержатся в тексте соборного осуждения. Так, Прохор обвинял афонских монахов в следующих ересях:  1) они учат, что люди становятся действительно и поистине богами, как и Христос есть действительно и поистине человек; 2) что пророки действительно видели Бога, а не только в символах и образах...; 3) что свет на Фаворе не тварный и нетварный, тленный и нетленный, временный и вечный (ибо они не знают, как кажется, — добавил Прохор, — о двойной природе Христа и о единстве ипостаси); 4) что энергия видима в качестве света — мнение, которое, согласно Прохору, смеху подобно. «И вот поэтому-то, владыко мой, — заключил Прохор, — твоя святыня становится жертвой ереси — а также и весь монастырь — не из-за меня! Вы сами упали в яму, которую копали мне!»

По этому поводу Патриарх замечает: «Осудил же он собор ложно. О каком-таком соборе он говорил? И где он слышал такое осуждение? Скорее он говорил о каком-нибудь «соборе», единомысленном и единодушном с ним самим! У нас же на Святой Горе жительствуют православные, защитники веры и гонители еретиков...» После этого Патриарх объясняет православное учение относительно вышеизложенных пунктов. 1) То, что люди становятся богами, как и Христос стал действительно и поистине человеком, — принимаю и лобызаю. Тех же, которые говорят, что Бог мыслится и воображается относительно и подражательно, по аналогии с премудростью, видимой в творении, анафематствую. 2) Еще же, тех, которые говорят, что по благодати Божией и посредством исполнения заповедей Божиих очищаются сердца людей, так что Бог в Своей энергии вселяется в таковые сердца и зрится достойными как свет, а сам этот свет называется Царством Небесным и божественным воссиянием, лобызаю и принимаю. Тех же, которые порицают таковых, называя их «пуподушниками», анафематствую. 3) Признаю, что пророки реально видели Бога в Духе, тех же, кто говорит, что их видения были воображаемыми, анафематствую. 4) Еще верую и полагаю, что свет Преображения Христова на Фаворе является нетварным и вечным, безначальным и бесконечным Божеством, природным лучом, сущностной божественной энергией, воссиянием и излучением и желанной красотой Божества Бога Слова. Тех же, которые говорят, что он [Фаворский свет] тварный и нетварный, видимый и невидимый, тленный и нетленный, еще же [говорят], что он есть чувственный символ, немощное явление и образ умозрения, анафематствую.

После этого Патриарх решил дать еще одну возможность для Прохора покаяться и привел несколько аргументов в защиту того положения, что свет есть нетварная божественная энергия. Однако, увидев, что Прохор не проявляет ни капли раскаяния и желания понять учение Церкви, но опять возражает, впадая при этом даже в противоречие с самим собой (а также высказывая такие идеи, которые граничат уже с настоящим богохульством, подобным арианству), Патриарх оставил эту попытку, заметив только, что Прохор и слушать не хотел слова святых, учивших о данном предмете совершенно ясно.

Далее Патриарх возвращается к тексту «Питтакиона» Прохора: «Поскольку же он [Прохор] в своем «Питтакионе» игумену Лавры, кроме всего прочего, поставил вопрос о епископе Солунском, блаженном Григории, что якобы наша мерность не писала на Афон письма с позволением праздновать его память, и что якобы лавриоты это делали самочинно в нарушение канонов, наша мерность посчитала необходимым разъяснить это дело». Как видим, ход заседания шел совершенно вопреки тому, что излагает Бибихин: члены синода перешли к теме канонизации Григория Паламы не потому, что им нечего было возразить Прохору по поводу его учения (и тут в очередной раз надо констатировать, что описанный Бибихиным ход заседания был придуман самим Бибихиным), поскольку этот вопрос был уже исчерпан, а потому, что сам Прохор поставил вопрос о правомерности почитания Паламы в своем «Питтакионе», оклеветав братию Лавры в незаконном праздновании дня памяти Святителя. Далее Филофей, виду того, что Прохор в своем споре с лавриотами ссылался на его авторитет, излагает собственное отношение к личности и учению святителя Григория Паламы, а также проясняет те моменты, которые были связаны с предшествующими событиями (710D-712B). Так, он подтверждает, что чтит Григория как святого и чудотворца. Желая, чтобы святость Григория стала общеизвестной, патриарх попросил своего брата, иконома Солунской митрополии, собрать факты о чудесах Паламы. То же дело продолжил патриарх Каллист после временного удаления Филофея с кафедры патриарха. Таких свидетельств была масса. «По этой причине я, — пишет Филофей, — тоже стал праздновать память Григория в своем монастыре Акаталипту (Спаса Непостижимого). Также на письмо лавриотов я ответил, что разрешаю праздновать память Григория всем, кто пожелает, частным образом [имеется в виду, вероятно, как местночтимого святого]. Повсеместно же мы этого не делали, поскольку не было еще синодального постановления». После Филофей посвящает некоторое место тому, чтобы объяснить, зачем надо праздновать память св. Григория Паламы.

Закончив с этим, патриарх переходит к выводам. Он пишет, что после всего сказанного и выслушанного настало время принять решение относительно Прохора. Каждый из членов Синода высказался по очереди. Все были единодушны в том, что учение Прохора содержит ересь, и более того, что оно — не просто повторение ереси Вараама и Акиндина, но еще более нечестивая и опасная ересь (собрание ересей). Синод принял решение лишить Прохора сана иеромонаха и считать его простым христианином, а если не покается, то анафематствовать его. После этого патриарх обратился к Прохору с вопросом, понятно ли ему решение Синода и что он имеет сказать по данному поводу. Прохор сказал, что ему требуется один день для размышлений. Филофей замечает, что и здесь Прохор был неискренен, а просто хотел убежать от Синода. После его ухода Филофей более подробно остановился «на изложении нашей отеческой веры», сказав, между прочим, что мы не изобретали веру и не выводили ее логически, а научились ей от наших богоносных Отцов, которые имели ее по откровению от Бога. «Что же касается аристотелевых силлогизмов, на которые слишком полагается Прохор и которые называет «светом», то мы, — говорит Филофей, — не придаем им никакого значения и не допускаем проникнуть к нам [имеется в виду в церковную ограду] обманным путем». Интересно, что в подтверждение своих слов он сослался на пример Отцов VI Вселенского собора, которые отогнали их (силлогизмы) как только о них зашла речь, сказав, что нет ничего общего между ними и евангельскими и апостольскими словами. После этого заседание было завершено (713В).


5. Итоги (713В-715В).

На следующий день Прохор, конечно же, не явился. Патриарх, подождав три дня, послал к нему архонтов и нотариев Димитрия Гемиста и Георгия Мадзуката. Прохор сказал им, что не собирается приходить и что пусть патриарх и Синод делают то, что задумали, а он себя считает правым. В придачу к этому Прохор написал какой-то очередной текст, в котором злобно поносил архиереев — членов Синода и всех, как говорит патриарх, «защитников веры». После этого, пишет Филофей, Синод, собравшись для рассмотрения какого-то другого дела, обратился и к незавершенному «Делу» Прохора. Был прочитан его текст, в котором он называл архиереев, рассматривавших его «дело» мошенниками и поварами. В результате Синод наложил на Прохора вторичное запрещение, анафематствовав его, а также посчитал необходимым анафематствовать его с амвона. Однако последнее было отложено до времени, если не покается (713D). Патриарх со своей стороны, засвидетельствовав нераскаянность и неисправимость Прохора, также анафематствовал его. И опять же, рассчитывая на то, что Прохор и теперь может покаяться, Филофей послал к нему последнюю депутацию, состоящую из ризничего Великой Церкви диакона Георгия Пердика, епископа Северной Потамии (имя не названо) и иеромонаха кир Григория. Но и тут Прохор повел себя дерзко и говорил то же, что и в предыдущие разы. По этой причине Филофей и его Синод определили: 1) считать, что ересь Прохора намного хуже и нечестивее ереси Варлаама и Акиндина; 2) наложить на него пожизненное лишение сана; 3) анафематствовать его, согласно Томосу Собора 1351 г.; 4) если кто другой будет мыслить то же самое, либо говорить и писать что-либо против Григория Паламы (лучше же сказать, против богословов Святой Церкви), то мы постановляем поступать в их отношении таким же образом [каким было решено «дело» Прохора], и подвергаем их анафеме, будет ли это кто из имеющих священный сан, или мирянин; 5) тому же осуждению и той же анафеме подвергаются и те, кто будет расположен таким же образом (как и Прохор) и будет единомыслен с ним, и тех, кто ему последует, кто будет защищать его и его сочинения — всех сих мы имеем вне общения; 6) если же он (Прохор) раскается и напишет опровержение на свои сочинения, то мы принимаем его не в священном сане, поскольку он стал изобретателем богохульных ересей, а как простого христианина; 7) этот священный соборный Томос мы почитаем как столп православия и нерушимое правило здравых и святых догматов нашей веры, а также раскрытием и изъяснением наших Святых Евангелий и символа веры; 8) живущих на Святой Горе монахов мы почитаем как безопасных защитников Церкви и благочестия, а все, что они нам писали (по данному делу) признаем здравым и верным.

P.S. Из всего вышеизложенного совершенно очевидно, какому грубому искажению подвергся Томос собора 1368 г. и все дело, связанное с осуждением Прохора Кидониса, в изложении В. Бибихина и М. Поляковской. Из этого, кстати, можно сделать хороший вывод о том, что такое интерпретация и насколько она важна даже в простом, казалось бы, изложении исторических фактов. Не меньшему искажению подверглась и богословская сторона данного дела, однако отложу ее рассмотрение до другого раза. Здесь будет достаточно исторического контекста. Скажу только, что после того, как я ознакомился с несколькими главами из сочинения Прохора Кидониса «О сущности и энергии», опубликованным в PG 151, 1191-1242 (под именем Акиндина), а также с его взглядами, цитированными в Томосе, у меня сложилось впечатление, во-первых, о совершенной неоригинальности Прохора (основная часть трактата «О сущности и энергии» — прямые цитаты из «Суммы против язычников» Фомы Аквинского, без всяких сносок и упоминаний об авторстве), а также — когда дело касается оригинальных идей Прохора, — о достаточно проблематичных концепциях, совершенно справедливо приведших в ужас св. Филофея и его Синод.

P.P.S. Честно признаюсь, что раньше мне было жалко Прохора: казалось, что это был действительно талантливый богослов, просвещенный монах, знавший и читавший Отцов, совершенно искренний в своих убеждениях. Однако внимательное чтение материалов дела и анализ событий показывает, какая это была личность на самом деле: лживая (он одним говорил одно, другим — другое и постоянно обманывал патриарха), коварная (хитрил и пытался подасовать факты на соборе, стараясь подставить игумена Лавры и свалить на него всю вину), гордая и наглая (в ответ на человеколюбивое обращение с ним патриарха он ходил и везде поносил его имя), дерзкая и злобная (высмеивал патриарха, проявлявшего о нем заботу; обзывал и поносил патриарха и членов Cинода, когда они осудили его) и т.д. Чтение материалов «дела» не вызывает никаких симпатий в отношении Прохора.


Tags: Прохор Кидонис, Церковь, богословие, паламизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments